Ещё раз о карточном домике.

[НекрЫсь]

Краткое содержание предыдущих серий.

В семидесятые годы детский советский писатель Ефимов написал повесть «Пурга над карточным домиком». Несколько позже на одной из радиостудий СССР (я пока не выяснил, на какой именно), был поставлен радиоспектакль, который я слышал единственный раз, но он врезался мне в память, как врезаются те триллеры из детства, которые слушал с середины, так и не понял, в чём там дело было, но всё равно здорово. Таковы же были «Эликсир Купрума Эса», «Ночная прогулка», «Вашингтонское убийство», «Душной ночью в Каролине», позже найденные и заслушанные до дыр уже в более чем зрелом возрасте. «Карточный домик», оказался настолько неуловим, что почти полностью изгладился из моей памяти и розысков его не предпринимал.

До нынешней весны, когда Д.В.Лавров спросил меня, читал ли я повесть Ефимова, ведь это почти что «Стругацкие для детей». И зловещее словосочетание «Карточный домик», в значении «секретный исследовательский объект» повернуло в моей башке некий тумблер и я, как зомби проговорил, фразу, которую должен зловеще твердить «какой-то псих на третьем этаже»:

- Карточный домик, карточный домик, ответьте научному городку…

- Точно, - сказал Цвах, - есть там такие слова.

Огромное везение. Я знал не только ключевую фразу, но и автора, и название книги. Я тут же полез в радиоспектаклевые ресурсы, и удача почти улыбнулась мне. Я тут же нашёл ещё парочку забытой радиофантастики, и четыре файла, которые оказались, увы, не спектаклем, а начитанной уже в наше время аудиокнигой. Я отложил её прослушивание до июня, когда уже посмотрю студийную работу.

И вот аудиокнига прослушана, то есть, можно сказать, что повесть недочитанная в детстве, наконец-то прочитана, посмотрен студийный тютовский спектакль по тому же произведению, но спектакль, в детстве услышанный, пока не найден. Если он найдётся (а находится, как показывает опыт, всё, я напишу об этом отдельно, а пока подведу промежуточные итоги.

1. Замечательно, что тютовцы смогли познакомиться со столь ярким и, я бы сказал, характеризующим совсем другую эпоху с лучшей стороны, произведением. Советские детские книги традиционно балансируют между «пятидесятничеством» Алексина и «восьмидесятничеством» Крапивина. В своё время мы выбирали между подходом «правильных» и «бунтарских» рассказов о том, чем живут дети и подростки, но сейчас из дроново-ядерного 21 века хорошо видно, что и те и другие обладали главным, увы, почти утерянным достоинством века двадцатого – позитивным гуманизмом. Иначе говоря, и Алексин, и Успенский, и Крапивин, и А.Семёнов в первую очередь любили и понимали детей, а не убивались по их несовершенству и не втюхивали ценности, как это принято сейчас. Повесть Ефимова «семидесятническая» - обладает теми же, но равномерно сбалансированными смысловыми достоинствами. И чем долго объяснять современным детям, что же было такого хорошего в те годы, когда никто ни с кем не воевал, проще ознакомить их с произведением.

2. Повесть действительно вызывает ассоциации со Стругацкими, просто потому, что она по сути развивает тему рассказа «Забытый эксперимент» и некоторых других из дебютного сборника великих братьев «Шесть спичек». Развитие, в данном случае, не вежливое название плагиата а именно разработка фантастической темы, которая здесь, не побоюсь этого слова изложена полнее и яснее, чем в рассказе Стругацких, превращаясь из простого допущения, в идею произведения. Стилистически же и сюжетно текст всё-таки несколько уступает уровню Стругацких, точнее сказать – уступает местами. Примерно две трети повести это и правда «Стругацкие для детей», но есть места, где герои теряют убедительность, вынужденные «развязывать узлы», объяснять, пусть и в достаточно живых диалогах, «как и почему всё случилось, и чем всё кончилось». Читателю при этом продолжает быть интересно, но перестаёт быть страшно, поджилки уже не трясутся, что для гуманизма может и хорошо, но для подростка недостаточно.

3. Аудиокнига прочитана неожиданно, но как оказалось, почти блестяще. Сначала я был страшно разочарован услышав женский, на слух достаточно молодой голосок, я сразу подумал «Что может эта девчонка понимать с советских триллерах?». Как выяснилось, немало. Нет, актриса совершенно не пыталась прочитать «как я бы прочитал», то есть не делала избыточного упора на детективных элементах, и на «Дятловщине», казалось бы неизбежной там, где речь идёт о лыжниках, готовых погибнуть от холода, сбившись с дороги. Я бы сказал, что актрисе удалось прочесть книгу так, как читала бы школьница семидесятых. Не школьник, а именно школьница. Та самая, которая конечно не парень, но в принципе «свой парень», как, собственно и героиня повести. Это, чёрт возьми, впечатляет, готов даже заподозрить, что актриса действительно любит книгу с детства.

А теперь я попробую уйти чуть в сторону от темы, чтобы пояснить зачем снова к ней обратился.

В вечном споре о реализме кто-то полагает, что реализм это «совковый примитив», кто-то, что это «жесть и чернуха», но значительная часть читателей, осознанно или нет, относятся к этому жанру (течению, стилю) с почтением. Реализм, примерно, как проза – велик и основополагающ, в первую очередь потому, что означенную Гамлетом задачу – держать перед реальностью зеркало, выполняет, очевидно, лучше других. Зеркало у него самое ровное, без искажений, когда реализм настоящий, доброкачественный. Советский производственный роман, как мы недавно видели, может, формально держась в русле «соцреализма» давать дичайшие искажения, как и «чернуха».
Целая кодла жанров, течений и стилей противопоставляет себя реализму агрессивно. А мы вот – комиксы, а мы вот- мюзиклы, а мы вот пост-экзистент-нео-модерно-экспрессо-капучино-американо! Но кроме этих жанров-крикунов есть жанры-трудяги, вроде детектива и фантастики. Которые могут сколько угодно брать от реализма лучшее, как делают это Макдональд или Лем, или откровенно уходить в сторону, как Гарднер или Шекли, но реализмом они не являются!

И за это либо особо любимы, либо слегка презираемы. Подростки (моего поколения во всяком случае) понимали это так: есть книжки «великие», которые мы в школе учим, а есть те, которые читать интересно – фантастика и детективы. Снобы из гуманитарных вузов, когда им совсем плохо, начинают наезжать на те же жанры, обязательно называя их «Стартрек и Донцова».

Но это всё эмоции. А что если взглянуть на соотношение возможностей заведомо реалистичного произведения и фантастической повести, заведомо не являющейся реалистичной, хотя и не стремящейся «бросить вызов», в практическом приложении, которое можно было бы оценить объективно?
Например в плане инсценировки, переноса прозаического текста на сцену.
Известны два крайних подхода к переносу книги в другой формат. Один называется «там уже всё написано, кто мы такие, чтобы менять, нам бы автора сыграть». Другой: «кто такой этот автор, мы тут сами творим, текст книги лишь основа для нашей театральной идеи».

Возьмём любое произведение действительно великой, классическое, реалистичное произведение. Например Достоевского, Гончарова, Тургенева, Бунина или, если хотите, Диккенса, Ирвинга Шоу, Каверина. Что получится, если мы, трепеща перед величием автора, нарежем из его текста диалогов, и смонтируем в логичном или не очень порядке?

Получится новое произведение, с, возможно другой логикой и смыслом, чем в первоисточнике, но вполне жизнеспособное для того чтобы его отрепетировать и показать на сцене. Например, пьеса Розова «Мальчики», в которой не осталось ни Смердякова ни старика Карамазова, ни самого Скотопрогоньевска, но мы сопереживаем Снегирёвым и восхищаемся Красоткиным, слегка его побаиваясь.
Дело в том, что Фёдор Михайлович, был человек тяжёлый, но честный. Он не только толкал романом собственные идеи, но и оживлял героев настолько, что даже вытащенные из аквариума романа они остаются живы и образуют своими диалогами новый мир, слегка напоминающий исходный, но столь же логичный и связанный.

Казалось бы это, очень круто, и здесь-то и таится настоящее искусство. Но есть один подвох. Именно за счёт своей «неубиваемости» диалоги высокой прозы монтируются как угодно и в каких угодно целях.
Хотите сделать из романа «Идиот» пьесу «Мышкин»? Пожалуйста. «Рогожин», «Настасья Филипповна»? Да ради бога. Можете сделать отдельную пьесу «Аглая» про тонкости женской судьбы тех скромных героинь, которые денег в камине не жгут, потому что не психопатки. Вам не нравится Саня Григорьев? Пожалуйста, вот вам пьеса «Ромашка» про то, как сложно быть влюблённым карьеристом. А почему, в самом деле, в «Капитанской дочке» самой дочки так мало? Даёшь феминистическую пьесу, где Машенька с Екатериной полюбили друг друга, а всех этих Савеличей-Пугачёвых на конюшню послали.

Всё это, более или менее допустимые постмодернистские игры, до тех пор, по крайней мере, пока драматург Розов честно пишет – это не Достоевский, это я что-то своё придумал, посредством ножниц и томика Достоевского. Тут главное не забыть убрать с афиши заглавие первоисточника, а ссылку на его автора не забыть поместить чуть ниже названия, мол «по мотивам». Чтобы не получилось, что Конька-Горбунка написали братья Пресняковы, посредством добавления коньку эротичности и нецензурности.

Но ведь никто не мешает пойти и дальше. Пара взмахов ножниц, пара дописанных фраз, и «Прибежали в избу дети» становится при желании речёвкой для проламывания черепов, как в фильме «Бакенбарды». И чего уж проще собрать из нарезки любых классика хоть безобидный «Джей», хоть проповедь антисемитизма, хоть прославление богоизбранных властей. Что угодно! Потому что диалоги классики настолько хороши, что будут жить под любым соусом, а великие её идеи так велики, что в спектакль точно не поместятся, если вы не Додин и не собираетесь играть «Бесов» с утра до ночи. И тут уже неважно, был ли Достоевский или Гоголь антисемитом. Важно, кем является режиссёр. Кем он является, о том спектакль и получится.

В самом простом случае вновь и вновь мы имеем трактовки, заявляющие «Достоевский сказал, что если бога нет, то всё дозволено, а раз не всё дозволено, значит бог есть, и вот об этом-то и есть наш спектакль, про то, что как сказал Достоевский, бог точно есть!».
Да не говорил он никогда ничего такого!

А вот с фантастикой такой трюк, скорее всего не прокатит.
В фантастическом произведении тоже есть идея, которая начинается с «если бы…». Если бы была такая подводная лодка… Если бы мальчишки-курсанты сдавали на экзаменах посадку на Луну… Если бы можно было голову одного человека пересадить другому…

В хорошем фантастическом произведении у этой фразы есть продолжение. «Если бы …. тогда можно было бы поразмышлять о …. о чём мы пока как-то не размышляли». Например, «если бы сломанный робот мог запоминать и моделировать услышанные разговоры, в его памяти могли бы поселиться призраки и мы могли бы поразмышлять, что гуманнее – оставить этих призраков вечно мучаться, или уничтожить вместе с роботом».

Эта идея, конечно более искусственная, чем в «Бесах» или в «Преступлении и наказании». Но во-первых ничуть не менее серьёзная, драматичная, волнующая. Во-вторых не менее сложная. И в-третьих, ничуть не менее чётко сформулированная, чем «если бога нет, то…».

И вот тут, будь вы хоть сам Андрей Тарковский, и как вы ни режьте и не монтируйте диалоги, не уводите зрителя в личную рефлексию, произведение про Зону и Живую планету всё равно таковыми и останутся. Если же вы вздумаете, например, вырезать из трилогии о Каммерере только любовные сцены и создать пьесу «Рада Гаал» идея у вас просто исчезнет. Стругацкие не заложили в образ Рады Гаал феминистического потенциала. В Майю Глумову заложили, потому что это было нужно для фантастического сюжета, а в Раду – нет.

Получается, что в фантастической повести персонажи не столь живые, как в реалистичном романе. И это не то, что не плохо, это прямо-таки иммунитет произведения. Милицейский капитан не столько персонаж с развитием образа, сколько функция. Это тот самый капитан Коршунов, которому в дикой, непредусмотренной ситуации хватает и ума, и хладнокровия, чтобы не только принять наилучшее решение, но и добиться его выполнения. Его первое решение оказывается не лучшим, но у него хватает характера и смелости, чтобы поменять его, реально рискуя не жизнью, не свободой, а фатальной ошибкой. Он рискует тем, что всю жизнь потом будет чувствовать себя виновным в гибели людей.
Уберите масштаб этого решения, и вы уберёте целую сторону конфликта, а значит и самый конфликт. И можете сколько угодно добавлять капитану семейных проблем, или дум о судьбе государства, он просто станет ненужен.

Сколько мы видели сумасшедших учёных в комиксах и мультфильмах, но все эти Нимнулы, желающие поработить мир меркнут по сравнению с железной обоснованностью действий Сильвера из «Пурги над карточным домиком». Читатель не выслушивает мотивацию «злодея» в финальном монологе, как это принято. «Злодей» валяется на полу без сознания всю повесть, не приходит в себя к её концу, и скорее всего вообще не выживет, но противостояние с ним куда острее, чем в любом боевике, потому что «злодей» кругом прав, единственная его ошибка в том, что он плохо слушал литовцев, а это, знаете в смертных грехах не значится.

- Вы же знаете литовцев! Они зря не скажут!

Да, главные герои повести - дети и очень хочется сказать, что это «про детскую дружбу», про то, что «сила, брат, она в детях». Да не совсем. Правда детской дружбы ничего бы не стоила и никак не сыграла бы, не будь здесь и других правд. Правды научного познания. Правды ответственности за других людей. Правды упрямства личности и правды совпадения циклона с омлетом на столе.
Вот это умеет фантастика. И, в отличие от «большой прозы», фантастика своей правды никому напрокат не отдаёт.

Ну и напоследок, очередная догадка. Вы, может быть, знаете мою страсть угадывать «как автор к этому пришёл, и что хотел ещё тут добавить, но не решился». Эти, на первый взгляд, пустые догадки могут оказываться очень плодотворными, как в случае с фильмом «Развязка», когда финал настолько плох, что ну точно что-то не так, ну точно, авторы что-то другое хотели сказать. И возникает расследование и раскрывается не только творческая драма, но и тень великого, хотя и потерянного произведения.
Так вот, в «Пурге над карточным домиком», на мой взгляд прослеживается явный фабульный замысел, который самим автором, или некоей внешней редактурой был сочтён избыточным.

«Мнемозина», как известно, стирала воспоминания послойно, возвращая взрослую собаку в состояние щенка, лису в лисёнка и т.д. по достижении условно младенческого возраста вводила в коматозное состояние, а затем убивала, отключая дыхание. Когда станцию накрыло оператор «Мнемозины» пострадал больше всех и оказался ближе всего к смерти, а затем последовательно выбивались находящиеся в радиусе поражения, появившиеся позднее, и т.д. Водитель вездехода Сазонов был ещё в сознании, но с интеллектом восмилетнего ребёнка.
Главные же герои, явившиеся на станцию трое одиннадцатилетних подростков, и один девятилетний ребёнок. Он-то и успевает отключить смертоносное воздействие.

Не кажется ли вам, что изначально автор полагал, что излучение стирающее память действует тем интенсивнее, чем старше поражаемый? Условно говоря, «залежи воспоминаний» в головах взрослых куда выше, чем у детей и подростков и их «сносит» раньше. Двенадцатилетние подвержены удару в меньшей степени, а наиболее стойким оказывается самый младший. Не столько потому, что он такой замечательный, а чисто по технической причине стиратель памяти «не дошёл» до его воспоминаний, как не срубил бы голову самому невысокому вращающийся в колодце нож гильотины.

Научно-фантастически идея выглядит очень стройно. Но, в повести, как мы помним – старшие дети послушались приказа взрослых и покинули помещение, потому что в их жизни уже были ценные воспоминания, которые они побоялись утратить, а младший товарищ – во-первых заупрямился, и во-вторых не очень-то ценил пережитое ранее. Это дало прекрасную лирическую сцену с дровами. Это дало жуткий отсчёт 32, 33. Но это, увы, безнадёжно сбросило напряжение, когда оказалось, что широкая бобина уже не вращается.

Текст повести неидеален и вполне заслуживает драматургической обработки, но целью её является поддержание и усиление напряжённого ожидания слушателя, что, если я ничего не путаю, и было сделано в том давнем радиоспектакле. Ведь я ничегошеньки оттуда не запомнил, кроме того, что «в заброшенной хижине сидит сумасшедший с пистолетом и в белом халате, и вызывает по радио карточный домик, а за его спиной вращается магнитофонная кассета, и её надо очень быстро перевернуть, иначе всем – смерть.
А большего – и не надо!
_________________
Dum spiro - spero
Spero, ergo sum